Смарт-контракт не может рассматриваться как сугубо техническое явление. Он ставит вопрос о том, каким образом в цифровой среде соотносятся воля сторон, форма сделки, фиксация согласованных условий и исполнение обязательств. В казахстанском праве содержатся нормы, позволяющие включать цифровые инструменты в договорный оборот. Гражданский кодекс определяет договор как соглашение сторон, признает электронную письменную форму и основывается на принципах свободы договора, добросовестности и диспозитивности. Закон «Об электронном документе и электронной цифровой подписи» придает электронным документам юридическую силу, тогда как право МФЦА признает действительность договоров, заключенных посредством электронных коммуникаций и автоматизированных систем. Вместе с тем смарт-контракт остается концептуально неопределенным в гражданском законодательстве, что порождает серьезные вызовы и для публично-правовой сферы. Обосновывается вывод, что по казахстанскому праву смарт-контракт не может квалифицироваться как самостоятельный вид гражданского договора. Более точным является функциональный подход: в одних случаях он служит формой фиксации волеизъявления, в других – механизмом автоматизированного исполнения обязательства. Особое внимание уделено проблеме юридической квалификации смарт-контракта в контексте уголовного судопроизводства. Авторы доказывают, что отсутствие четкой дефиниции затрудняет разграничение гражданских деликтов и киберпреступлений, а также создает препятствия для признания программного кода в качестве доказательства и наложения ареста на цифровые активы. Основная проблема заключается не в отсутствии правовой основы, а в несоответствии между договорной конструкцией гражданского права, технологической логикой блокчейна и текущими процессуальными стандартами доказывания в Казахстане.